История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье
Из сказанного мною можно заметить, что Александр любил науки и тех, кто их культивировал, – склонность, вполне согласующаяся с любовью к добродетели. Он сам был весьма образован, хотя, как я уже отмечал, говорил по-гречески лучше, чем по-латыни. Он писал стихи, но на темы, достойные такого государя, как он. Подобно тому как Ахилл воспевал на лире славу героев, Александр излагал стихами жизни добрых и мудрых императоров. Он знал геометрию, музыку, играл на инструментах, но всегда сохраняя достоинство своего сана. Жаль только, что к этим полезным и приятным знаниям он добавил пустые и обманчивые искусства, связанные с гаданиями, астрологией, мнимым знанием авгуров и гаруспиков. Такова была суеверность его времени. Часть дня он регулярно посвящал чтению и, руководствуясь вкусом к серьёзному и основательному, выбирал книги, содержавшие наставления в нравах и управлении, такие как сочинения Платона и Цицерона о государстве и трактат последнего «Об обязанностях». Иногда он развлекался и поэтами. Лампридий особенно упоминает Горация, который может нравиться всякому умному читателю, и Серена Саммоника, которого Александр, вероятно, любил как современника и автора, которого он знал лично. Он часто слушал ораторов и поэтов, когда те декламировали свои произведения, особенно если они прославляли добрых государей прошлого, великих людей древнего Рима или Александра Великого, к которому он питал особое почтение. Знаменитые адвокаты также возбуждали его любопытство, и когда они, доработав свои речи, читали их в собраниях как образцы красноречия, император охотно присоединялся к слушателям.
Это не только в торжественных действиях проявлял он свою благосклонность к ученым. Он любил, как я уже заметил, приглашать их к своему столу, беседовать с ними, и в этих беседах он играл свою роль очень хорошо, обладая талантом приятно рассказывать и вносить в свои речи много оживления и любезности. Он любил ученых и, что странно, боялся их. Он смотрел на них как на судей своей репутации, которой он был очень ревнив; и из опасения, чтобы они не запятнали ее ложными красками, он желал, чтобы они узнавали от него самого все, что им предстояло написать о нем, без ущерба, однако, для правды.
Будучи внимательным к успехам литературы и всякого знания, он назначил пенсии риторам, грамматикам, врачам, механикам, архитекторам и даже гаруспикам и астрологам, о которых он был лучшего мнения, чем они того заслуживали. Он учредил школы по всем этим искусствам и своими щедротами дал возможность профессорам принимать в них бедных детей, обнаруживавших счастливые способности. Он назначил также вознаграждения адвокатам в провинциальных городах, но с условием, чтобы они защищали бедных безвозмездно.
Эта картина поведения и правления Александра не только должна внушать к нему большое уважение, но даже может удивлять. Удивительная особенность, что государь, вступивший на престол ранее четырнадцати лет и не проживший двадцати семи, представляет собой образец, с которым немногие государи, даже в зрелом возрасте, могут сравниться. Лампид, ища причину этого рода явления, приписывает ее прежде всего заботливому вниманию Мамеи, к которой молодой император всегда питал крайнюю почтительность, а затем советам добрых и мудрых друзей, которыми он был всегда окружен. «Друзья Александра, – говорит этот историк, – были люди, достойные уважения за чистоту своих нравов, которые не были ни злонамеренны, ни воры, ни мятежники, ни обманщики, ни склонны соединяться для дурных замыслов, ни враги добрых, ни преданы разврату, ни жестоки, ни способны насмехаться над своим государем и выставлять его на посмешище, обманывая его; честные, неподкупные, умеренные, благочестивые, искренно преданные своему государю и не ставившие ничего дороже его славы, они не торговали своим влиянием; они не знали ни хитрости, ни лжи; они представляли ему истину о каждом предмете с прямотою, на которую никакой личный интерес не мог повлиять».
Такие друзья – великая помощь и великое счастье для государя. Но напрасно он нашел бы их под рукою, если бы не имел ни проницательности, чтобы открыть их, ни любви к добродетели, чтобы привязать их к себе. Итак, к причинам, указанным Лампидом, прибавим, как главную, прекрасный характер Александра, который дал ему возможность воспользоваться мудрыми уроками своей матери и советами своих наставников. Он был совращен льстецами при вступлении на престол и позволил себе предубеждение против тех, кто искренно любил его славу, нераздельную с благом государства; но это уклонение было непродолжительно: молодой государь скоро возвратился на путь долга, и твердость его ума, доброта сердца удержали его на нем навсегда.
На такой прекрасной жизни замечают некоторые пятна, но в малом числе и сами по себе неважные. Главный упрек, который делают Александру, касается чрезмерной почтительности, которую он питал к своей матери, государыне высокого мужества, но в высшей степени властолюбивой и корыстной. Утверждали, что он скрывал и даже поощрял хищничества Мамеи: это, без сомнения, заслуживает порицания, хотя и не совсем извинительно в государе, который всем был обязан своей матери и находил в ней столько великих качеств, что не мог отказать ей в своем уважении во многих отношениях, как и в почтении и признательности.
Геродиан передает факт, который, если он справедлив, не допускает никакого оправдания. Он говорит, что Мамея, выдав за своего сына жену знатного рода, стала ревновать к привязанности, которую молодой император питал к достойной его супруге; что она не могла вынести, чтобы ее невестка разделяла с ней почести верховного сана, и, желая пользоваться ими одна, она удалила ее от двора; что тесть императора, негодуя на обиду, нанесенную его дочери, и на всевозможные оскорбления, которые он сам терпел, бежал в лагерь преторианцев, где, восхваляя бесконечно Александра, он в самых сильных выражениях жаловался на несправедливости Мамеи; что это стоило ему жизни; что Мамея велела его убить и сослала свою невестку в Африку. Тот же писатель прибавляет, что Александр остался простым зрителем сцены, которая должна была так живо его интересовать; что страх перед матерью заградил ему уста и что он с глупым терпением перенес то, что самые священные права обязывали его предотвратить.
Геродиан – единственный автор этого факта [6]. Лампид, следуя Дексиппу, писателю почти современному, рассказывает это совсем иначе. По его словам, тесть Александра, по имени Маркиан, осыпанный почестями своим зятем, замыслил честолюбивые планы и пытался отнять у Александра верховную власть и жизнь. Когда его преступление было обнаружено, он понес за него наказание, а его дочь была отпущена. Этот рассказ, который не обвиняет ни Мамею в ужасном насилии, ни ее сына в презренной малодушии, мне кажется, тем более заслуживает предпочтения, что Геродиан справедливо подозрителен в дурном, что он говорит об Александре. Он является, не знаю по какому побуждению, явным врагом славы этого молодого императора; он везде представляет его робким, низким, как ребенка, который глупо позволяет собой управлять. Если бы этот писатель обнаруживал возвышенность в образе мыслей, рассудительность, дух исследования и критики, его свидетельство имело бы большой вес; но я не нахожу у него другого достоинства, кроме изящества, часто стиль декламатора и очень мало точности в его рассказах.
Второй недостаток, который приписывают Александру, – это любопытство и подозрительность. Этот упрек, кажется, не без основания. У этого государя были надежные люди, которые наблюдали за всем, что происходило в Риме, и доносили ему. Он хотел, чтобы поручение, с которым они были облечены, было известно
